Мне скомандовали остановиться меж немцами и заложниками, ярдах в двадцати от Виммеля. Антон и не взглянул в мою сторону, а Виммель - тот краем глаза посмотрел. Антон уставился в пространство, словно уговаривал себя, что все происходящее - мираж. И сам он - мираж. Полковник подозвал коллаборациониста. Верно, его интересовало, что же выкрикивают заложники.
Задумался. Направился к ним. Те замерли. Они, конечно, не слышали, как он оглашал приговор. Что-то сказал. Им перевели. Что именно - я не разобрал, но сельчане заметно притихли. Значит - не смертный вердикт. Полковник приближался ко мне. "Я предложил этим крестьянам следующее, - начал он. Я внимательно оглядел его. Ни нервозности, ни возбуждения; полный самоконтроль. - Я подарю
им жизнь. Отправлю в арбайтлагерь. При одном условии. Что вы как деревенский староста у них на глазах приведете в исполнение приговор над теми двумя убийцами".
"Я не палач", - ответил я.
Сельчане разразились неистовыми воплями.
Он взглянул на часы: "Тридцать секунд на размышление".
Конечно, размышлять в подобных обстоятельствах невозможно. Вся логика мгновенно улетучилась. Учтите это. В дальнейших своих действиях я не руководствовался рассудком. Я был за гранью рассудочного.
"У меня нет выбора", - сказал я.
Он подошел к правофланговому первой шеренги. Снял с его плеча автомат, нарочитым движением проверил, заряжен ли он, вернулся, протянул его мне - обеими руками. Как честно заработанный приз. Заложники загомонили, принялись креститься. Но быстро стихли. Полковник не сводил с меня глаз. Мне вдруг пришло в голову, что я могу выстрелить в него. Но в этом случае поголовное
истребление островитян было бы неизбежно.
Я направился к решетке ворот. Понятно, чего ему надо. Эпизод будет широко освещен в газетах, контролируемых немецкой администрацией. О насилии над моей волей умолчат, выставят меня в качестве грека, который верно усвоил, что такое германский порядок. Урок другим старостам. Пример для всей замордованной Греции. Но эти восемьдесят - что ж я, обреку их на смерть?
До партизан оставалось футов пятнадцать. Слишком близко - я столько лет не практиковался в стрельбе. Почему-то я не смотрел на их лица, пока шел. Разглядывал высокую стену с покатым обвершьем, пару топорных декоративных урн на столбиках по краям ворот, торчащие из-за стены мутовки перечного дерева. Но настал миг взглянуть и на пленных. Младший не подавал признаков
жизни. Голова его свесилась на грудь. Они сотворили какую-то мерзость - я не рассмотрел подробно - с его руками: все пальцы в крови. Но он был жив. Я слышал, как он стонет. Бормочет бессвязно. Полуобморок.
И второй. Рот порван или разбит. Губы размозжены, вздулись багровыми волдырями. Увидев, что я поднимаю автомат, он оскалился. Зубы, все до одного, вмяты внутрь. Отверстие рта напоминает гнойную вульву. Я не смог собраться с мыслями, сообразить, отчего это. И у него либо ломали фаланги пальцев, либо рвали ногти, вся поверхность тела усеяна ожогами. Но немцы допустили роковую ошибку. Забыли выдавить ему глаза.
Я навел дуло и, не целясь, спустил курок. Никакого эффекта. Просто щелчок. Я снова нажал. И снова - безобидный щелчок.
Я обернулся. Виммель и конвойные - футах в тридцати, наблюдают.
Заложники не ко времени расшумелись. Им показалось, я раздумал стрелять. Я опять повернулся к воротам, попробовал еще раз. Ничего. Посмотрел на полковника, помахал автоматом: не хочет! Зной обессилил меня. Тошнота. Но забытье не приходит.
"В чем дело?" - спросил он.
"Автомат не стреляет".
"Это шмайссер. Безотказная штука".
"Я три раза пытался".
"Не стреляет потому, что не заряжен. Доверять боевое оружие штатским
строго воспрещается".
Я уставился на него, потом на автомат: силился понять. Заложники
молчали.
"Как же я их убью?" - спросил я упавшим голосом.
Усмехнулся; губы тонкие, как острие сабли. И сказал: "Я жду".
Теперь я понял. Мне предлагалось забить их прикладом.
Я понял многое. Истинную сущность Виммеля, его истинные цели. А потом
пришло сознание того, что он безумен, а следовательно, не виноват, как
невинны все безумцы, даже самые жестокие из них. Он был потаенным капризом
природы, абсурдной крайностью, что обрела душу и плоть. Не потому ли в его
облике было нечто неотразимое - черты темного божества? Его окутывали
нечеловеческие токи. А в настоящей пагубе, в настоящем зверстве повинны были
остальные немцы, вполне вменяемые лейтенанты, капралы, рядовые, что молча
внимали нашему разговору.
Я пошел прямо на него. Охранники решили, что я собираюсь напасть, и
вскинули оружие. Но он что-то сказал им, не двигаясь с места. Я остановился
шагах в шести. Мы смотрели друг другу в глаза.
"Именем европейской культуры заклинаю вас прекратить это варварство".
"А я приказываю продолжать экзекуцию".
И, не отводя взгляда, добавил: "Если откажетесь выполнять, вас самого
немедля казнят".
Я побрел по пыльной площади к воротам. Остановился перед
приговоренными. Хотел было объяснить тому из них, в ком еще брезжил разум,
что у меня нет выбора, что я вынужден совершить над ним нечто немыслимое. Но
удачный миг был безвозвратно упущен. Может, из-за того, что вблизи я понял,
что они сделали с его ртом. Не просто разбили сапогом или дубинкой, но -
выжгли. Я вспомнил солдата с железным прутом, электрический огнь. Они
проникли сквозь преграду зубов и вытравили язык, выжгли каленым металлом до
самого корня. Слово, что он выкрикивал, должно быть, вывело-таки их из себя.
За эти незабвенные мгновения, за пять самых быстрых в моей жизни секунд, я
разгадал этого повстанца. Понял его лучше, чем он сам себя понимал. И он
помог мне в этом. Из последних сил повернул лицо навстречу и произнес слово,
которое уже не мог произнести. Не речь - горловой клекот, пятисложный спазм.
Но это было, вне всякого сомнения, то самое слово, его последнее слово. Оно
пропитывало его взгляд, его существо, все существо без остатка. О чем
твердил распятый Христос?
Почему Ты меня оставил? А этот человек повторял нечто менее
трогательное, менее жалостное, а значит, и менее человечное, но гораздо
более значимое. Он обращался ко мне из пределов чуждого мира. В том, где находился я, жизнь не имела цены. Она ценилась слишком высоко и потому была бесценной. В том, где обитал он, лишь одна вещь обладала сопоставимой ценой. Элефтерия - свобода. Она была твердыней, сутью - выше рассудка, выше логики, выше культуры, выше истории. Она не являлась богом, ибо в земном знании бог
не проявлен. Но бытие непознаваемого божества она подтверждала. Она дарила вам безусловное право на отреченье. На свободный выбор. Она - или то, что принимало ее обличье - осеняла и бесноватого Виммеля, и ничтожных немецких и австрийских вояк. Ею обнимались все проявленья свободы - от самых худших до самых лучших. Свобода бежать с поля боя под Нефшапелью. Свобода бороться с первобытным богом Сейдварре. Свобода потрошить сельских дев и кастрировать мальчишек кусачками. Она отвергала нравственность, но рождена была скрытой сутью вещей; она все допускала, все дозволяла, кроме одного только - кроме каких бы то ни было запретов.
Видите, сколько слов мне потребовалось, дабы описать свои тогдашние
чувства. А ведь я еще не сказал о том, до чего греческими представились мне
его твердость, его неподатливость. Тогда я впервые осознал свое духовное
родство с этой страной. Чтобы постичь все, что я постиг, понадобились
считанные секунды, а может, и этого не понадобилось. Я понял: из всех, кто
собрался на школьной площадке, мне единственному дано выбирать свободно;
весть и щит этой свободы сильнее здравого смысла, инстинкта самосохранения,
сильнее моей собственной смерти, сильнее гибели восьмидесяти заложников. С
той поры эти восемьдесят снова и снова приходят в мои сны, обвиняя.
Заметьте, я был убежден, что умру с ними вместе. И сейчас мне некуда
скрыться от их мученических ликов, кроме как в тот краткий просверк
запредельного знания. Но знание палит, как зной. Рассудок твердит мне: ты
совершил ошибку. Но все мое существо удостоверяет: ты был прав.